La Russia, Putin e la democrazia a senso unico dell’Europa   di  Francesco Torellini

C’è qualcosa di profondamente contraddittorio nel modo in cui una parte della politica europea parla contemporaneamente della Russia e della democrazia.

Da anni ci viene proposta una rappresentazione estremamente semplice: da una parte Vladimir Putin, dipinto come il problema fondamentale della Russia; dall’altra il popolo russo, che sarebbe quasi una vittima inconsapevole di un sistema politico che non lo rappresenterebbe veramente.

È una lettura comoda. Ma è anche una lettura profondamente occidentale della Russia.

Non è Putin ad aver creato la Russia di oggi. È anche la Russia di oggi ad aver creato Putin.

Putin non è arrivato dal nulla. È il prodotto di una storia, di una cultura politica, del trauma seguito alla dissoluzione dell’Unione Sovietica, degli anni Novanta, del desiderio di recuperare stabilità, sicurezza e prestigio internazionale e della convinzione, largamente presente nella società russa, che il proprio Paese debba continuare a essere una grande potenza indipendente.

Questo non significa sostenere che tutti i russi siano putiniani o che in Russia non esistano opposizione e dissenso.

Significa qualcosa di diverso: smettere di considerare incapaci di intendere e di volere milioni di cittadini russi soltanto perché non condividono il giudizio occidentale sul proprio presidente e sul proprio Paese.

La pretesa secondo cui il “vero popolo russo” sarebbe quello che pensa come Bruxelles, mentre chi sostiene Putin sarebbe soltanto manipolato dalla propaganda, contiene essa stessa una forma di arroganza politica.

Un popolo ha diritto anche ad avere valori, priorità e una concezione dello Stato differenti dalle nostre.

L’Europa che vuole spiegare ai russi come devono essere russi

Dopo l’inizio della guerra su vasta scala in Ucraina l’Unione europea ha costruito un sistema sanzionatorio sempre più esteso contro la Russia.

Ma dopo oltre quattro anni di guerra esiste una domanda che non può più essere evitata: questa strategia ha realmente avvicinato la pace oppure ha contribuito a trasformare la separazione fra Europa e Russia in qualcosa di strutturale e forse generazionale?

Per troppo tempo la discussione europea è stata ridotta a una scelta morale elementare: chi sostiene la politica occidentale starebbe dalla parte della democrazia; chi mette in discussione sanzioni, armamenti o strategia verso Mosca diventerebbe immediatamente “filorusso”, quando non direttamente sospettato di essere complice del Cremlino.

È una semplificazione che dovrebbe preoccupare proprio chi sostiene di difendere una società democratica e pluralista.

Essere favorevoli a rapporti normali con la Russia, infatti, non significa sostenere che Mosca abbia sempre avuto ragione.

E per capirlo basta guardare alla Georgia.

La Georgia: una guerra non deve produrre odio eterno

La Russia aveva già combattuto contro la Georgia nel 2008, nel contesto dei conflitti sull’Ossezia del Sud e sull’Abkhazia.

Il risultato è ancora oggi davanti ai nostri occhi.

Mosca riconosce Abkhazia e Ossezia del Sud come Stati indipendenti e mantiene una presenza militare nelle due regioni; Tbilisi e la grandissima maggioranza della comunità internazionale continuano invece a considerarle parte integrante del territorio georgiano.

La questione rimane aperta.

Non abbiamo alcun bisogno di nasconderlo per sostenere la necessità di avere normali rapporti con la Russia.

Anzi.

È proprio la Georgia a dimostrare quanto sia artificiale l’idea secondo cui un conflitto fra Stati debba trasformarsi necessariamente in odio permanente fra popoli.

Russia e Georgia hanno combattuto.

Esiste ancora una controversia territoriale gravissima.

I rapporti politici rimangono difficili.

Eppure i russi vanno in vacanza in Georgia.

Vanno a Tbilisi, a Batumi e nelle località turistiche del Paese. Frequentano alberghi e ristoranti, spendono denaro, fanno affari, incontrano georgiani e mantengono rapporti personali e culturali.

Nel 2025 i cittadini russi sono stati addirittura il principale gruppo di visitatori stranieri della Georgia.

È un fatto apparentemente banale che contiene invece una lezione politica enorme:

due Stati possono avere combattuto, possono continuare a dividersi su questioni territoriali gravissime e tuttavia i loro popoli non devono essere condannati a considerarsi reciprocamente dei mostri.**

Perché allora una parte dell’Europa sembra voler costruire qualcosa di completamente diverso nei confronti della Russia?

Perché un cittadino russo dovrebbe essere considerato moralmente sospetto per il semplice fatto di essere russo, di amare il proprio Paese o persino di condividere la politica del proprio presidente?

La Georgia, che con la Russia ha realmente combattuto e che continua a rivendicare territori sui quali Mosca esercita una fortissima influenza, riesce a convivere con la presenza di un enorme numero di visitatori russi.

E noi europei dovremmo invece costruire una nuova cortina di ferro culturale?

Ucraina: siamo sicuri che tutto sia cominciato nel 2022?

Naturalmente la guerra in Ucraina ha dimensioni e conseguenze enormemente superiori.

Ma proprio qui occorrerebbe sottrarsi alla comodità delle formule semplici.

La guerra su vasta scala è iniziata il 24 febbraio 2022. La crisi che l’ha preceduta, però, non è iniziata nel febbraio 2022.

Questo non significa negare che sia stata la Russia a decidere di invadere l’Ucraina su vasta scala.

Significa chiedersi come sia stato possibile arrivare a quel punto dopo otto anni nei quali l’Europa sapeva perfettamente che esisteva già una guerra irrisolta nel cuore del continente.

Dal 2014 il Donbas era teatro di un conflitto armato.

C’erano morti, bombardamenti, territori fuori dal controllo di Kyiv, separatisti sostenuti dalla Russia e una popolazione locale direttamente coinvolta in una contrapposizione politica, linguistica, nazionale e geopolitica sempre più pericolosa.

Furono firmati gli accordi di Minsk.

Non erano perfetti e non soddisfacevano completamente nessuno. Ma rappresentavano un tentativo di impedire che quella guerra diventasse qualcosa di infinitamente peggiore.

Prevedevano un cessate il fuoco, il ritiro delle armi pesanti, misure politiche per alcune zone di Donetsk e Luhansk, elezioni locali, forme di decentralizzazione e un percorso che avrebbe dovuto condurre al ripristino del controllo ucraino della frontiera.

Quel processo fallì.

Ed è proprio qui che dovrebbe cominciare una discussione che in Europa troppo spesso viene evitata.

Perché fallì?

Quanto fecero realmente Francia, Germania, Unione europea, Stati Uniti, Russia e Ucraina per trasformare Minsk in una soluzione politica praticabile?

Quanto pesò l’incompatibilità fra Kyiv e Mosca sull’ordine con cui avrebbero dovuto essere applicate le disposizioni politiche e quelle relative alla sicurezza?

Quali occasioni diplomatiche andarono perdute?

E soprattutto:

siamo davvero sicuri che la questione ucraina sia stata gestita correttamente dal 2014 al 2022?

Porre questa domanda non significa affermare che Putin avesse automaticamente ragione a invadere.

È precisamente questa alternativa elementare che bisogna rifiutare.

Tra sostenere che l’invasione fosse giusta e sostenere che tutto ciò che l’Occidente e Kyiv fecero negli otto anni precedenti fosse perfetto esiste un enorme spazio per l’analisi politica.

Ed è proprio quello spazio che è progressivamente scomparso dal dibattito europeo.

Zelensky non può diventare una verità indiscutibile

Lo stesso problema riguarda Volodymyr Zelensky.

L’Ucraina è stata invasa dalla Russia. Ma riconoscere questo fatto non significa trasformare automaticamente ogni scelta del governo ucraino nella scelta migliore anche per l’Europa.

Essere solidali con gli ucraini non significa rinunciare al diritto di discutere criticamente le decisioni della loro leadership.

Sono due cose completamente differenti.

L’interesse nazionale ucraino e l’interesse strategico europeo possono coincidere su moltissimi punti.

Ma non è scritto da nessuna parte che debbano coincidere sempre e comunque.

Quando Zelensky sostiene che determinati territori non possono essere ceduti, esprime una posizione comprensibile dal punto di vista ucraino.

Ma l’Europa ha il diritto e soprattutto il dovere di chiedersi quale sia l’obiettivo concretamente raggiungibile.

Il recupero militare di tutti i territori?

Una vittoria completa sulla Russia?

Un compromesso territoriale?

Un cessate il fuoco?

Una nuova architettura di sicurezza europea?

Oppure semplicemente il proseguimento di una guerra per un periodo indefinito?

Non è sufficiente ripetere che bisogna sostenere l’Ucraina “fino a quando sarà necessario”.

**Necessario fino a quando? Necessario per ottenere che cosa? E a quale prezzo per gli ucraini e per l’Europa?**

Sono domande politiche, non manifestazioni di simpatia per Mosca.

Naturalmente anche la Russia mantiene posizioni estremamente dure e anche Mosca deve essere chiamata a stabilire quale compromesso sia realmente disposta ad accettare.

Ma è esattamente a questo che dovrebbe servire la politica.

Non a stabilire chi sia moralmente autorizzato a parlare e chi no, ma a trovare un punto d’incontro possibile fra soggetti che hanno interessi incompatibili.

Non trasformiamo una guerra fra Stati in una guerra fra popoli

Ed è qui che Georgia e Ucraina finiscono per insegnarci qualcosa di importante.

Gli Stati combattono.

I governi commettono errori.

Le leadership cambiano.

I confini possono diventare oggetto di conflitti drammatici.

Prima o poi, però, i popoli devono tornare a vivere gli uni accanto agli altri.

Russi e georgiani lo stanno già facendo nonostante il 2008 e nonostante Abkhazia e Ossezia del Sud.

Un giorno dovranno necessariamente farlo anche russi e ucraini.

E dovremo farlo anche noi europei con la Russia.

Perché la Russia non scomparirà.

Non scomparirà geograficamente, non scomparirà militarmente, non scomparirà economicamente e soprattutto non scomparirà culturalmente dalla storia europea.

Pensare di costruire la sicurezza dell’Europa attraverso l’isolamento permanente della Russia significa immaginare un continente eternamente diviso.

E questo ci riporta al punto iniziale.

La Russia non è semplicemente Putin.

Ma Putin non è neppure qualcosa di estraneo alla Russia**, una sorta di corpo alieno che l’Occidente possa immaginare di rimuovere per ritrovarsi improvvisamente davanti un Paese desideroso di pensare esattamente come Bruxelles.

Putin è anche il prodotto della Russia contemporanea, della sua storia e della percezione che milioni di russi hanno del proprio Paese e del suo posto nel mondo.

Possiamo non condividerla.

Ma se vogliamo costruire la pace dobbiamo innanzitutto accettare che esista.

Perché la pace non si fa con il Paese che vorremmo avere davanti.

Si fa con quello che esiste.

Il secondo grande paradosso europeo: la democrazia va bene finché vince chi deve vincere

Ed eccoci alla questione interna europea.

In numerosi Paesi sta crescendo una destra che contesta immigrazione, centralizzazione europea, politica energetica, rapporto con la Russia, sostegno militare all’Ucraina e progressiva perdita di sovranità nazionale.

La risposta di una parte dell’establishment politico e culturale europeo non è stata però sempre quella di domandarsi perché milioni di elettori si stiano spostando in quella direzione.

Molto più frequentemente si è preferito utilizzare una parola:

fascismo.

Ed è qui che nasce una contraddizione enorme.

Se gli elettori votano nella maniera auspicata dal sistema, quella viene celebrata come democrazia.

Quando invece scelgono forze considerate radicali, improvvisamente cominciano le discussioni sulla necessità di creare cordoni sanitari, impedire determinate alleanze, isolare politicamente alcuni partiti e stabilire quali forze possano essere considerate “presentabili”.

Ma una democrazia nella quale il risultato delle elezioni è pienamente accettabile soltanto quando vince chi piace all’establishment rischia di diventare una democrazia condizionata.

La democrazia prevede anche che possano vincere le destre.

Prevede persino che possano vincere destre che una parte dell’opinione pubblica considera sgradevoli, radicali o politicamente scorrette.

Naturalmente nessuna forza politica è al di sopra della Costituzione e della legge.

Ma esiste una differenza enorme fra contrastare comportamenti realmente antidemocratici e utilizzare automaticamente l’accusa di fascismo per delegittimare un elettorato che chiede politiche diverse.

La Germania dovrebbe far riflettere

La Germania costituisce oggi uno degli esempi più interessanti.

L’AfD ha conosciuto una crescita impressionante e nell’est del Paese raggiunge percentuali che rendono impossibile considerarla semplicemente un fenomeno marginale.

In Sassonia-Anhalt le rilevazioni più recenti la collocano intorno o persino oltre il 40 per cento.

Il rapporto con la Russia è inoltre uno dei temi centrali di questa frattura politica.

Una parte significativa dell’elettorato della Germania orientale appare molto meno disponibile rispetto all’establishment politico tedesco a considerare Mosca esclusivamente come un nemico.

L’AfD propone la ripresa dei rapporti economici e culturali con la Russia e contesta il sostegno tedesco alla prosecuzione della guerra ucraina.

Si può essere contrari.

Si possono considerare queste proposte sbagliate.

Ma non si possono cancellare gli elettori.

Quando percentuali enormi di cittadini arrivano a scegliere quella forza politica, la prima domanda di una classe dirigente seria dovrebbe essere:

perché?

Perché non si riconoscono più nei partiti tradizionali?

Perché non condividono le politiche migratorie?

Perché contestano Bruxelles?

Perché non vogliono una contrapposizione permanente con la Russia?

Perché non credono più che continuare ad armare l’Ucraina costituisca automaticamente la strada verso la pace?

Queste sono le domande che dovrebbe porsi una democrazia.

Non semplicemente:

“Come facciamo a impedire loro di governare?”

La destra che non vuole più chiedere il permesso di essere destra.

Ed esiste poi un’altra questione.

Non tutto ciò che viene presentato come destra rappresenta necessariamente la stessa visione politica.

Una parte delle cosiddette destre di governo europee, una volta entrata nei palazzi del potere, finisce spesso per adottare sui temi strategici — NATO, Ucraina, Russia, politica internazionale ed equilibri di Bruxelles — posizioni sostanzialmente compatibili con quelle dell’establishment che dichiarava di voler contestare.

Ed è proprio qui che nasce una frattura all’interno della stessa destra.

Una parte dell’elettorato non vuole semplicemente amministrare un po’ diversamente lo stesso sistema.

Vuole politiche differenti.

Vuole che immigrazione, sovranità nazionale, rapporti con Bruxelles, guerra in Ucraina e relazioni con la Russia possano essere realmente rimessi in discussione.

È anche da questa insoddisfazione che nasce lo spazio politico di figure come **Roberto Vannacci**.

La sua posizione sulla Russia è molto diversa da quella prevalente nell’attuale establishment europeo: contesta il sostegno alla prosecuzione della guerra ucraina e sostiene la necessità di ricostruire rapporti commerciali e politici con Mosca.

La nascita di **Futuro Nazionale** rappresenta anche il tentativo di occupare uno spazio politico che non si riconosce più nella tradizionale destra di governo.

Si può naturalmente criticare Vannacci.

Si possono contestare le sue proposte.

Ma anche qui esiste una questione democratica fondamentale:

se una parte dell’elettorato ritiene che questa sia la destra che meglio rappresenta le proprie convinzioni, non spetta ai partiti tradizionali decidere che quella domanda politica non debba esistere.

Devono semmai risponderle politicamente.

E soprattutto non possono utilizzare l’etichetta di “estrema destra” o il richiamo permanente al fascismo come sostituto del confronto politico.

 Il vero problema europeo

Forse il problema più profondo dell’Europa contemporanea è proprio questo.

Pretendiamo di insegnare ai russi come dovrebbe essere la loro Russia.

Pretendiamo di stabilire quali posizioni sulla guerra in Ucraina siano moralmente ammissibili.

Pretendiamo contemporaneamente di spiegare agli europei quali partiti possano votare senza sentirsi moralmente sospetti.

E chiunque contesti questa costruzione viene rapidamente collocato nella categoria giusta:

populista, estremista, filorusso, sovranista, radicale oppure, inevitabilmente, fascista.

Ma la democrazia non consiste nell’avere libertà di scegliere fra le alternative preventivamente approvate da chi governa.

Democrazia significa accettare che gli elettori possano scegliere anche ciò che le élite politiche, culturali e mediatiche detestano.

Non dobbiamo pensare che Putin sia semplicemente un incidente capitato alla Russia.

Dobbiamo cercare di capire perché la Russia abbia prodotto e sostenuto un leader come Putin.

Non dobbiamo pensare che milioni di elettori tedeschi siano diventati improvvisamente fascisti.

Dobbiamo capire perché votino AfD.

E non dobbiamo pensare che chi, anche in Italia, chiede una destra differente, una normalizzazione dei rapporti con Mosca e una soluzione negoziata della guerra debba essere automaticamente espulso dal recinto della rispettabilità politica.

Si può dissentire da queste posizioni.

Si possono combattere politicamente.

Questa è precisamente la democrazia.

Quello che non si può fare, continuando nello stesso tempo a proclamarsi difensori della democrazia, è sostenere che la democrazia sia sacra soltanto finché gli elettori scelgono ciò che qualcuno ha preventivamente deciso essere democraticamente accettabile.

Perché a quel punto il problema non è più la destra.Il problema diventa la concezione stessa della democrazia.

Россия, Путин и европейская демократия с односторонним движением

Есть глубокое противоречие в том, как часть европейской политики одновременно говорит о России и о демократии.

На протяжении многих лет нам предлагают чрезвычайно упрощённую картину: с одной стороны — Владимир Путин, которого изображают как главную проблему России; с другой — российский народ, который представляют почти как ничего не осознающую жертву политической системы, якобы не выражающей его настоящую волю.

Это удобная трактовка. Но одновременно это глубоко западный взгляд на Россию.

Не Путин создал сегодняшнюю Россию. Это в том числе сегодняшняя Россия создала Путина.

Путин не возник из ниоткуда. Он является продуктом истории, политической культуры, травмы, последовавшей за распадом Советского Союза, опыта 1990-х годов, стремления вернуть стабильность, безопасность и международный авторитет, а также широко распространённого в российском обществе убеждения в том, что страна должна оставаться великой и независимой державой.

Это не означает, что все россияне поддерживают Путина или что в России не существует оппозиции и инакомыслия.

Речь о другом: пора перестать считать миллионы российских граждан неспособными самостоятельно думать и принимать решения только потому, что они не разделяют западную оценку своего президента и своей страны.

Представление о том, что «настоящий российский народ» — это только те, кто думает так же, как Брюссель, а сторонники Путина являются исключительно жертвами пропаганды, само по себе содержит определённую форму политического высокомерия.

Народ имеет право иметь ценности, приоритеты и представление о государстве, отличающиеся от наших.

Европа, которая хочет объяснить россиянам, какими они должны быть

После начала полномасштабной войны на Украине Европейский союз создал всё более обширную систему санкций против России.

Но спустя более четырёх лет войны уже невозможно избегать одного вопроса: действительно ли эта стратегия приблизила мир или же она способствовала превращению разрыва между Европой и Россией в нечто структурное и, возможно, рассчитанное на целое поколение?

Слишком долго европейскую дискуссию сводили к элементарному моральному выбору: тот, кто поддерживает западную политику, якобы находится на стороне демократии; тот же, кто ставит под сомнение санкции, поставки оружия или стратегию в отношении Москвы, немедленно становится «пророссийским», если его вообще не начинают подозревать в пособничестве Кремлю.

Такая примитивизация должна беспокоить именно тех, кто утверждает, что защищает демократическое и плюралистическое общество.

Ведь выступать за нормальные отношения с Россией вовсе не означает утверждать, что Москва всегда была права.

Чтобы понять это, достаточно посмотреть на Грузию.

Грузия: война не должна порождать вечную ненависть

Россия уже воевала с Грузией в 2008 году в контексте конфликтов вокруг Южной Осетии и Абхазии.

Последствия этого конфликта мы видим до сих пор.

Москва признаёт Абхазию и Южную Осетию независимыми государствами и сохраняет там своё военное присутствие; Тбилиси и подавляющее большинство международного сообщества, напротив, продолжают считать их неотъемлемой частью территории Грузии.

Вопрос остаётся открытым.

Нам совершенно не нужно скрывать этот факт, чтобы выступать за необходимость нормальных отношений с Россией.

Напротив.

Именно Грузия показывает, насколько искусственно представление о том, что конфликт между государствами обязательно должен превращаться в вечную ненависть между народами.

Россия и Грузия воевали.

До сих пор существует крайне серьёзный территориальный спор.

Политические отношения остаются сложными.

И всё же россияне ездят отдыхать в Грузию.

Они едут в Тбилиси, Батуми и другие туристические места страны. Они останавливаются в гостиницах, ходят в рестораны, тратят деньги, ведут бизнес, встречаются с грузинами и сохраняют личные и культурные связи.

В 2025 году граждане России были даже крупнейшей группой иностранных посетителей Грузии.

Это кажется обыденным фактом, но в действительности он содержит важнейший политический урок:

два государства могут воевать, могут продолжать иметь крайне серьёзные территориальные разногласия, но их народы не обязаны считать друг друга чудовищами.

Почему же тогда часть Европы стремится выстроить совершенно иную модель отношений с Россией?

Почему российский гражданин должен становиться морально подозрительным только потому, что он русский, любит свою страну или даже поддерживает политику своего президента?

Грузия, которая действительно воевала с Россией и продолжает претендовать на территории, где Москва обладает огромным влиянием, способна при этом принимать огромное количество российских туристов.

А мы, европейцы, должны строить новую культурную железную стену?

Украина: уверены ли мы, что всё началось в 2022 году?

Разумеется, война на Украине имеет несравнимо большие масштабы и последствия.

Но именно здесь особенно важно отказаться от удобства простых формул.

Полномасштабная война началась 24 февраля 2022 года. Но кризис, который ей предшествовал, начался не в феврале 2022 года.

Это не означает отрицания того факта, что именно Россия приняла решение о полномасштабном вторжении на Украину.

Это означает необходимость задать вопрос: как стало возможным дойти до этого после восьми лет, в течение которых Европа прекрасно знала, что в самом центре континента уже идёт неурегулированная война?

С 2014 года в Донбассе шёл вооружённый конфликт.

Были погибшие, обстрелы, территории, неподконтрольные Киеву, поддерживаемые Россией сепаратисты и местное население, непосредственно вовлечённое во всё более опасное политическое, языковое, национальное и геополитическое противостояние.

Были подписаны Минские соглашения.

Они не были идеальными и полностью не устраивали ни одну из сторон. Но они представляли собой попытку не допустить превращения той войны во что-то неизмеримо худшее.

Они предусматривали прекращение огня, отвод тяжёлых вооружений, политические меры в отношении отдельных районов Донецкой и Луганской областей, местные выборы, элементы децентрализации и процесс, который должен был привести к восстановлению украинского контроля над границей.

Этот процесс провалился.

И именно здесь должна начинаться дискуссия, которой в Европе слишком часто избегают.

Почему он провалился?

Что действительно сделали Франция, Германия, Европейский союз, Соединённые Штаты, Россия и Украина, чтобы превратить Минские соглашения в практически осуществимое политическое решение?

Насколько большую роль сыграли принципиально разные позиции Киева и Москвы относительно последовательности выполнения политических положений и мер безопасности?

Какие дипломатические возможности были упущены?

И прежде всего:

уверены ли мы, что украинский кризис правильно регулировался в период с 2014 по 2022 год?

Задавать этот вопрос вовсе не означает утверждать, что Путин автоматически получил право на вторжение.

Именно от такой примитивной альтернативы необходимо отказаться.

Между утверждением, что вторжение было правильным, и утверждением, что всё сделанное Западом и Киевом в предшествующие восемь лет было безупречным, существует огромное пространство для политического анализа.

И именно это пространство постепенно исчезло из европейской дискуссии.

Зеленский не может становиться непререкаемой истиной

Та же проблема касается Владимира Зеленского.

Украина подверглась российскому вторжению. Но признание этого факта не означает, что каждое решение украинского правительства автоматически является наилучшим решением и для Европы.

Солидарность с украинцами не означает отказа от права критически обсуждать решения их руководства.

Это совершенно разные вещи.

Национальные интересы Украины и стратегические интересы Европы могут совпадать по огромному количеству вопросов.

Но нигде не написано, что они обязаны совпадать всегда и во всём.

Когда Зеленский заявляет, что определённые территории не могут быть уступлены, он выражает позицию, понятную с украинской точки зрения.

Однако Европа имеет право и, более того, обязана спросить себя, какая цель реально достижима.

Военное возвращение всех территорий?

Полная победа над Россией?

Территориальный компромисс?

Прекращение огня?

Новая архитектура европейской безопасности?

Или просто продолжение войны в течение неопределённого времени?

Недостаточно повторять, что Украину необходимо поддерживать «столько, сколько потребуется».

Сколько именно потребуется? Для достижения какой цели? И какой ценой для украинцев и для Европы?

Это политические вопросы, а не проявление симпатии к Москве.

Разумеется, Россия также занимает чрезвычайно жёсткие позиции, и Москва тоже должна определить, на какой компромисс она действительно готова пойти.

Но именно для этого и существует политика.

Не для того, чтобы определять, кто имеет моральное право говорить, а кто нет, а для поиска возможной точки соприкосновения между сторонами с несовместимыми интересами.

Не превращать войну между государствами в войну между народами

И именно здесь опыт Грузии и Украины способен научить нас чему-то важному.

Государства воюют.

Правительства совершают ошибки.

Руководители меняются.

Границы могут становиться причиной трагических конфликтов.

Но рано или поздно народы должны снова жить рядом друг с другом.

Россияне и грузины уже делают это, несмотря на 2008 год, Абхазию и Южную Осетию.

Когда-нибудь это неизбежно придётся делать и россиянам с украинцами.

И нам, европейцам, тоже придётся вновь выстраивать отношения с Россией.

Потому что Россия никуда не исчезнет.

Она не исчезнет географически, не исчезнет в военном отношении, не исчезнет экономически и, прежде всего, не исчезнет из европейской истории и культуры.

Представлять себе безопасность Европы через постоянную изоляцию России означает представлять себе континент, обречённый на вечный раскол.

И это возвращает нас к исходному тезису.

Россия — это не просто Путин.

Но и Путин не является чем-то чужеродным для России, каким-то инородным телом, которое Запад может вообразить себе удалённым, чтобы затем внезапно обнаружить страну, мечтающую думать точно так же, как Брюссель.

Путин — это также продукт современной России, её истории и того представления о своей стране и её месте в мире, которое разделяют миллионы россиян.

Мы можем с ним не соглашаться.

Но если мы действительно хотим построить мир, сначала необходимо признать, что это представление существует.

Потому что мир заключают не с той страной, которую хотели бы видеть перед собой.

Мир заключают с той страной, которая существует в действительности.

Второй великий европейский парадокс: демократия хороша, пока побеждает тот, кто должен победить

А теперь перейдём к внутренней европейской проблеме.

Во многих странах набирают силу правые, которые выступают против нынешней миграционной политики, централизации Европейского союза, энергетической политики, существующего подхода к России, военной поддержки Украины и постепенной утраты национального суверенитета.

Однако реакцией части политического и культурного истеблишмента Европы далеко не всегда становится попытка понять, почему миллионы избирателей движутся в этом направлении.

Гораздо чаще предпочитают использовать одно слово:

фашизм.

И именно здесь возникает огромное противоречие.

Когда граждане голосуют так, как этого ожидает система, результат торжественно объявляется победой демократии.

Когда же они выбирают силы, считающиеся радикальными, внезапно начинаются разговоры о необходимости создавать «санитарные кордоны», не допускать определённых коалиций, политически изолировать некоторые партии и устанавливать, какие силы могут считаться «приемлемыми».

Но демократия, в которой результаты выборов полностью признаются лишь тогда, когда побеждает тот, кто нравится истеблишменту, рискует превратиться в условную демократию.

Демократия предусматривает в том числе возможность победы правых.

Она предусматривает даже возможность победы таких правых, которых часть общественного мнения считает неприятными, радикальными или политически некорректными.

Разумеется, ни одна политическая сила не стоит выше Конституции и закона.

Но существует огромная разница между противодействием действительно антидемократическому поведению и автоматическим использованием обвинения в фашизме для делегитимации избирателей, требующих другой политики.

Германия должна заставить задуматься

Германия сегодня является одним из наиболее интересных примеров.

АдГ (AfD) пережила впечатляющий рост, а на востоке страны достигает таких результатов, при которых её уже невозможно рассматривать как маргинальное явление.

В Саксонии-Анхальт последние опросы дают ей около или даже более 40 процентов голосов.

Отношения с Россией являются одной из центральных тем этого политического раскола.

Значительная часть электората восточной Германии гораздо меньше, чем немецкий политический истеблишмент, готова рассматривать Москву исключительно как врага.

АдГ выступает за восстановление экономических и культурных отношений с Россией и оспаривает целесообразность германской поддержки продолжения войны на Украине.

С этим можно не соглашаться.

Эти предложения можно считать ошибочными.

Но нельзя отменить избирателей.

Когда огромная доля граждан начинает голосовать за такую политическую силу, первый вопрос серьёзного политического класса должен звучать так:

почему?

Почему эти люди больше не видят себя в традиционных партиях?

Почему они не разделяют миграционную политику?

Почему они выступают против Брюсселя?

Почему они не хотят постоянной конфронтации с Россией?

Почему они больше не верят в то, что продолжение поставок оружия Украине автоматически ведёт к миру?

Именно такие вопросы должна задавать себе демократия.

А не просто:

«Как нам не дать им прийти к власти?»

Правые, которые больше не хотят просить разрешения быть правыми

Но существует и другая проблема.

Не всё, что преподносится как правые силы, обязательно выражает одно и то же политическое мировоззрение.

Часть так называемых европейских правых правительств, оказавшись у власти, по стратегическим вопросам — НАТО, Украина, Россия, международная политика и отношения с Брюсселем — нередко в итоге занимает позиции, по существу совместимые с позициями того самого истеблишмента, которому прежде обещала противостоять.

И именно здесь возникает раскол внутри самих правых.

Часть избирателей не хочет просто немного иначе управлять той же системой.

Она хочет другой политики.

Она хочет, чтобы миграция, национальный суверенитет, отношения с Брюсселем, война на Украине и отношения с Россией могли действительно стать предметом пересмотра.

Именно из этого недовольства возникает политическое пространство для таких фигур, как Роберто Ванначчи.

Его позиция в отношении России заметно отличается от преобладающей сегодня позиции европейского истеблишмента: он выступает против поддержки продолжения украинской войны и за необходимость восстановления торговых и политических отношений с Москвой.

Создание Futuro Nazionale («Национальное будущее») представляет собой также попытку занять политическое пространство, которое больше не идентифицирует себя с традиционными правыми правительственными силами.

Ванначчи, разумеется, можно критиковать.

Его предложения можно оспаривать.

Но и здесь возникает фундаментальный демократический вопрос:

если часть избирателей считает, что именно такие правые лучше всего выражают их убеждения, не традиционным партиям решать, имеет ли подобный политический запрос право на существование.

Они должны отвечать на него политически.

И тем более они не могут использовать ярлык «крайне правых» или постоянные ссылки на фашизм вместо политической дискуссии.

Настоящая европейская проблема

Возможно, именно в этом и заключается одна из самых глубоких проблем современной Европы.

Мы хотим объяснять россиянам, какой должна быть их Россия.

Мы хотим устанавливать, какие позиции по войне на Украине являются морально допустимыми.

И одновременно хотим объяснять европейцам, за какие партии они могут голосовать, не становясь морально подозрительными.

А любого, кто ставит эту конструкцию под сомнение, быстро помещают в подходящую категорию:

популист, экстремист, пророссийский, суверенист, радикал или, неизбежно, фашист.

Но демократия — это не свобода выбирать исключительно между вариантами, заранее одобренными теми, кто находится у власти.

Демократия означает признание права избирателей выбирать в том числе и то, что политические, культурные и медийные элиты ненавидят.

Мы не должны считать Путина просто случайностью, произошедшей с Россией.

Нужно попытаться понять, почему Россия породила и поддержала такого лидера, как Путин.

Мы не должны считать, что миллионы немецких избирателей внезапно стали фашистами.

Нужно понять, почему они голосуют за АдГ.

И мы не должны считать, что тот, кто в Италии требует иных правых, нормализации отношений с Москвой и переговорного завершения войны, должен автоматически исключаться из круга политически респектабельных людей.

С этими позициями можно не соглашаться.

С ними можно бороться политическими средствами.

Именно это и есть демократия.

Но нельзя, продолжая одновременно провозглашать себя защитниками демократии, утверждать, что демократия священна лишь до тех пор, пока избиратели выбирают то, что кто-то заранее объявил демократически приемлемым.

Потому что тогда проблема уже не в правых.

Проблемой становится само понимание демократии.